Валаамская тетрадь

По осени, уже в Академии, случилось непоправимое. Живописные работы Ивана Шишкина совет Академии “не заметил”, но, к всеобщему изумлению всей Академии, три рисунка (пером черной тушью на белой бумаге) наградил большой серебряной медалью. Они и сделаны-то были для себя, для души. Крамской, чтоб ему, надоумил их выставить. Огорчению Шишкина не было предела: в нем не признавали живописца! "Записали" в графики! Что же теперь - в граверный класс? А там всю жизнь “париться” на Монетном дворе? И то хорошо, ежели возьмут туда. Было от чего расстраиваться. Но тогда никто еще не ведал той степени упорства, что заключена в этом юноше, елабужском мещанине купеческого звания. Знали бы все они, чего ему стоило получить благословение отца на поездку в Петербург, в Академию! Присмотрелись бы повнимательней. Но ничего, он еще им докажет! И доказал.

Лето 1859 года проведя вновь на Валааме, осенью Иван привез в Академию работу, в достоинствах которой уже никому не пришлось сомневаться. “Сосна на острове Валааме”. Золотая медаль. Знай наших, елабужских! На следующий год Шишкин, уже дипломант, вновь на острове. Хотя и нашлись советчики: “Ваня, для диплома Валаама может быть недостаточно. Смотри не промахнись. Смени тематику”. Не на того напали. Он упорно работает два месяца. Благо натура была найдена еще в прошлые годы. Но на сей раз работает не каждый день, только в дни солнечные и с утра. То место, которое запечатлится навечно на его холсте, должно было, по его мнению, изобиловать игрой света и тени. Он своего добился. “Местность Кукко па Валааме” - дипломная его картина получила безоговорочную высшую награду - большую золотую медаль. Автор же - высокое звание “классного художника”. Он получал право исполнять, если они будут, заказы императорского двора!

А попутно совет решил-таки отправить Ивана Ивановича (заметьте, уже не Ваню) за границу. Три года в южной Германии не прошли бесследно. Через семь лет после окончания Академии, в начале августа 1867 года, на землю Валаама ступает уже не Ваня, и даже не Иван Ивановна - профессор Шишкин! Между прочим, весьма забавно и примечательно! В книгах регистрации монастырской гостиницы (хранятся они в архиве Нововалаамского монастыря в Финляндии) мне удалось найти шишкинские автографы и записи о его пребывании. Первая запись гласила: “Иван Шишкин, елабужский мещанин, студент”. Подпись. Запись 1859 года (это после “серебра” за рисунки): “Иван Шишкин, не классный художник”. В слове “не классный” я усмотрел не официальное звание, а некую жалобу, огорчение молодого художника, состояние его души Запись 1860 (это после первого “золота”): “Иван Шишкин, классный художник”. Звание классного официально он получит только в октябре после диплома, здесь торжество самоутверждения! А вот запись 1867 года была уж лаконичней некуда: “Профессор Шишкин”. Подпись. И все. Что тут рассусоливать, если я уже профессор!

Лаконичны эти записи. Так же краток был и Архип Куинджи, и Петр Чайковский, и Рерихи, и многие другие. Но сколь много раскрывается в этих записях мыслей, душевного настроя. В этих же книгах есть записи, которые иначе как шедеврами откровения не назовешь. Приведу хотя бы две. Первая: “Их Императорского Величества Лейб-Гвардии гренадерского полка отставной сержант Ермил Тихонов прибыл на Валаам замаливать грехи тяжелого запоя”. И подпись. Каково? И ведь регистратор слово в слово записал, не сумляшась. Или вот такое: “Петербургский мещанин Авим Петров прибыл на Валаам дать обет не бить жены даже по праздникам”. Подпись.

Господа хорошие, да где же вы, кроме России, найдете такие откровения? На третьем ярусе колокольни, когда были поставлены леса для реставрации, на наружной стене (как туда уж попал автор - неведомо) найдена была гвоздем, видимо, вырезанная в штукатурке надпись: “Купец третьей гильдии Макар Ворошилов дал обет вина не пить один год!” Да Макара Ворошилова не за обет, а за одну только эту надпись медалью наградить надо было.

________________

Нашел себе Валаам место и в русской классической музыке. В конце августа 1866 года в книге регистрации зимней монастырской гостиницы появилась запись: “Петр Чайковский”. А попал Петр Ильич на Валаам, если так можно выразиться, по несчастному случаю. Блестяще окончив в 1865 году консерваторию, молодой композитор приступает к созданию Первой своей симфонии. Клавир 1-й части был готов уже к Рождеству 1866 года, тогда же и рождается название симфонии; “Зимние грезы”. Первую часть Чайковский называет “Зимняя дорога”. После небольшой передышки приступает к работе над второй частью. Но работа остановилась. Шли дни, недели, месяцы - не возникала генеральная тема. Все наброски клавира уничтожались, мучительный поиск темы зашел в тупик. Композитор был в отчаянии. И тут друг Петра Ильича, поэт, добрая душа Алексей Николаевич Апухтин, два года подряд все собиравшийся на Валаам, решился: “Едем, Петруша. На Валааме обязательно надо побывать”. Чайковский категорически запротестовал: какие поездки, ежели не идет работа.

Тогда Апухтин пошел на хитрость. Он предложил другу проводить его до парохода. Приехали на Калашниковскую набережную. Чайковский не обратил внимания, что Алексей пролетку отпустил, попрохаживались по набережной, а потом Апухтин предложил зайти в буфет на монастырском пароходе, где “такой чай подают, такое варенье, ты не пробовал, а время еще есть”. Петр Ильич согласился. А времени уже не было! Пока пили чай, пароход пошел. Билеты хитрец Алеша купил заранее. Петр Ильич смирился, хотя и пожурил друга за “интригу”. Потом он всю жизнь будет благодарен Апухтину за это путешествие. На Валааме они попали в объятия начала золотой осени. Чайковский в восторге! Через две недели, по возвращении в Петербург, клавир второй части симфонии под названием “Угрюмый край, туманный край” был завершен! Эта музыка посвящена Валааму. Но она Валаамом и рождена, и, кстати, именно поэтому все питерские теплоходы вот уже почти сорок лет уходят с острова мод звуки второй части Первой симфонии Петра Ильича Чайковского. И, хотя есть прекрасный церковный гимн Валаама, печальный гобой, звучащий над ладожскими водами, тоже с полным правом можно считать гимном дивному острову.

________________

Уже в конце февраля 1940 года стало ясно, куда клонится чаша весов военного исхода. В монастыре срочно готовят большой обоз. Все, что только можно было спасти от поругания и уничтожения: святыни, иконы, библиотеку, архив, часть колоколов, было погружено на сани, и 28 февраля, в ночь (боялись налета нашей авиации), обоз двинулся по льдам Ладоги на материк, в сторону Ланденпохьи. Многие километры по торосистому льду, в непроглядную темень, лютый мороз все-таки преодолели и к рассвету вышли к берегу. 12 старцев недвижно остались лежать в санях. Далее был переезд в город Иоэнсу, всевозможные мытарства. Правительству Финляндии было не до монастыря, около трехсот тысяч беженцев с завоеванных Красной Армией земель пришлось принимать обессиленной войной Финской республике. И все-таки в том же году удалось купить землю - “поместье Паппиниеме” (по наименованию озера, его окружающего) и начать обустраиваться. И возникает новый монастырь. Он и название получает Ново-Валаамский.

А что же острова? Архипелаг вначале опустел. Затем туда пришли наши войска, до сентября 1941 года были на Валааме размещены школа юнг и школа боцманов Балтфлота. В октябре 1941 года архипелаг вновь опустел. В годы войны пребывал на островах небольшой финский гарнизон. Но в 1944 году, после подписания сепаратного договора между СССР и Финляндией, гарнизон ушел без боя, по приказу. Территория эта вновь отходит Советскому Союзу, и острова вновь необитаемы. А в 1950 году по указу Верховного Совета Карело-Финской ССР образовали на Валааме и в зданиях монастырских разместили Дом инвалидов войны и труда. Вот это было заведение!

Не праздный, вероятно, вопрос: почему же здесь, на острове, а не где-нибудь на материке? Ведь и снабжать проще и содержать дешевле. Формальное объяснение: тут много жилья, подсобных помещений, хозяйственных (одна ферма чего стоит), пахотные земли для подсобного хозяйства, фруктовые сады, ягодные питомники, а неформальная, истинная причина: уж слишком намозолили глаза советскому народу-победителю сотни тысяч инвалидов: безруких, безногих, неприкаянных, промышлявших нищенством по вокзалам, в поездах, на улицах, да мало ли еще где. Ну, посудите сами: грудь в орденах, а он возле булочной милостыню просит. Никуда не годится! Избавиться от них, во что бы то ни стало избавиться. Но куда их девать? А в бывшие монастыри, на острова! С глаз долой - из сердца вон. В течение нескольких месяцев страна-победительница очистила свои улицы от этого "позора"! Вот так возникли эти богадельни в Кирилло-Белозерском, Горицком, Александро-Свирском, Валаамском и других монастырях. Верней сказать, на развалинах монастырских, на сокрушенных советской властью столпах Православия. Страна Советов карала своих инвалидов-победителей за их увечья, за потерю ими семей, крова, родных гнезд, разоренных войной. Карала нищетой содержания, одиночеством, безысходностью. Всякий, попадавший на Валаам, мгновенно осознавал: "Вот это все!" Дальше - тупик. "Дальше тишина" в безвестной могиле на заброшенном монастырском кладбище.

Читатель! Любезный мой читатель! понять ли нам с Вами сегодня меру беспредельного отчаяния горя неодолимого, которое охватывало этих людей в то мгновение, когда они ступали на землю сию. В тюрьме, в страшном гулаговском лагере всегда у заключенного теплится надежда выйти оттуда, обрести свободу, иную, менее горькую жизнь. Отсюда же исхода не было. Отсюда только в могилу, как приговоренному к смерти. Ну, и представьте себе, что за жизнь потекла в этих стенах. Видел я все это вблизи много лет подряд. А вот описать трудно. Особенно, когда перед мысленным тором моим возникают их лица, глаза, руки, их неописуемые улыбки, улыбки существ, как бы в чем-то навек провинившихся, как бы просящих за что-то прощения. Нет, это невозможно описать. Невозможно, наверно, еще и потому, что при воспоминании обо всем этом просто останавливается сердце, перехватывает дыхание и в мыслях возникает невозможная путаница, какой-то сгусток боли! Простите...

Скажу только, что обворовывали их все, кому не лень, и даже те, кому было лень. Дело доходило до того, что на обед в столовую многие ходили с пол-литровыми стеклянными байками (для супа). Мисок алюминиевых не хватало! Я видел это своими глазами. На вопрос кому-либо из них: “Что привезти из Питера?” - мы, как правило, слышали: “Помидорку бы и колбаски, кусочек колбаски”. А когда мы с ребятами, получив зарплату, приходили в поселок (так теперь стала называться бывшая центральная усадьба монастыря) и покупали бутылок десять водки и ящик пива, что тут начиналось! На колясках, “каталках” (доска с четырьмя шарикоподшипниковыми “колесами”), на костылях радостно спешили они на поляну у Знаменской часовни, там рядом была тогда танцплощадка. Для безногих инвалидов! Додуматься только! И был здесь же пивной ларек. И начинался пир. По стопарику водки и по стопарику же ленинградского пива. Да если это “прикрыть” половинкой помидорки да куском “отдельной” колбаски! Бог мой, вкушали ли изощреннейшие гурманы подобные яства! И как оттаивали глаза, начинались светиться лица, как исчезали с них эти страшные извинительно-виноватые улыбки.

А с каким упорством, с какой жаждой праздника (всё, что отвлекало от беспросветной повседневности, и было праздником) они “поспешали” к туристическому причалу за шесть километров от посёлка. Посмотреть на красивых, сытых, нарядных людей. Пообщаться иногда хоть одной фразой с ними. Увидеть жизнь. Пусть я повторюсь, но добирались-то, опять же, на костылях, “каталках”, колясках. Только “аристократия” (это те, у кого каким-то образом водились деньги) могла позволить себе приплыть на лодке. Конечно, на вёслах, а уж если под мотором (стареньким, чихающем на каждом такте двухцилиндровике), то это уже было подлинной роскошью. Что там сегодняшний “мерседес 600”! Никакого сравнения!

Показать же богадельню эту туристам во всей ее “красе” было тогда совершенно невозможно. Категорически воспрещалось не только водить туда группы, но даже и указывать дорогу. За это строжайше карали изгнанием с работы и даже разборками в КГБ. И все-таки кто-то прорывался и все равно ходил туда. Но. разумеется, поодииочке или группочками по три-четыре человека. Надо было видеть потом опрокинутые лица этих людей, их шок от увиденного. Особенно страшно встретить женщин в возрасте, потерявших мужей на фронте, да еще получивших не похоронку, а извещение “пропал без вести”. Ведь некоторые из них свершали самые настоящие паломничества по таким заведениям. Пытаясь отыскать своих мужей, сыновей, братьев. Моему поколению явление это памятно: многие инвалиды принимали мужественное решение и добровольно обрекали себя на этот кошмар, лишь бы не быть для семьи обузой.

И жил тогда Валаам двумя жизнями. Одной - домоинвалидской: скудной, печальной и отрешенной. И другой: туристической, развеселой, увлекательной и не просто сытной, но и с излишествами.

________________

Году в 1968-м, может, 69-м прошел звон в Ленинградском бюро, что валаамские экскурсоводы гребут деньгу лопатой. Началось нашествие алчущих, золотая лихорадка. Срывались изо всех отделов бюро хорошие экскурсоводы, профессиональные, но Валаама совершенно не знавшие. Неудивительно, что они становились персонажами анекдотических историй. Ну, представьте: городская дамочка, всю жизнь катавшая экскурсии только по Питеру в автобусах, имевшая представление о лесе, как о Екатерининском парке Царского Села, попадала на тропы Валаама. Ну, то, что на экскурсии несла полную околесицу - это само собой, но бывало и почище.

Некая дама, не будем называть фамилий и имен, возле Игуменских озер окончательно заблудилась, хотя оттуда к Гефсиманскому скиту всего две дороги: по одной пришла на озеро, по другой ушла. Но это для нас. Для нее - конец света! Заводит группу в непроходимое, гудящее от комаров болото, радостно объявляет опешевшей группе привал и… смывается. Нет, не убегает от группы (хотя и это бывает!), а идет искать дорогу (которая у нее под ногами). Часа через 3 рассвирепевшая группа сама выходит из леса и является к теплоходу. Скандал, жалобы, ярость, которую кое-как удается погасить. Да ведь и людей понять можно. Дамы нет. Нет, как нет. К вечеру идем всем кагалом искать. "Разбираем" дороги - по одной на каждого - и в поиск. И находим уже ночью (благо они белые) в 7-ми километрах от этого пресловутого болота, в районе Всехсвятского скита. Ну, заблудилась, вы скажете, что тут особенного? Да весь фокус-то в том, что скит-то стоит не на Валааме, а на Скитском острове и, чтоб попасть на него, надо вброд (мостов тогда не было) преодолеть две протоки. Одну глубиной по пояс, а вторую - по грудь и глубже. Вот как она туда зашла? Ясное дело, до полусмерти изъеденная комарами, мокрая, в слезах и уже прощавшаяся с белым светом. На другой день - "с вещами!" на теплоход. А на прощанье: "Чтоб ноги твоей здесь больше не было, старательница!" Она, видите ли, хотела рюкзак денег здесь заколотить!

А бывали случаи просто потешные. На всю жизнь запомнил одну свадьбу (Но опять же без имен. Персонажи и так себя узнают). Жили-были на турбазе лихой многоопытный инструктор и молоденькая медсестричка. Ну, роман, ну любовь, ну свадьба! А что? Святое дело. Только свадьбу свою они решили сыграть не в Питере, не на Валааме даже, а на острове Ханхипааси, он еще на морских картах значится как Малый, а стоит островок от Валаама в 3-х милях, т. е. почти в 5-ти с половиной километрах. Да и островок крохотный и неуютный. Голая скала, ни деревца, ни кустика, весь загаженный чайками. Одна примечательность - торчит на нем 20-ти метровая маячная башня. Маяк автоматический. Что они в нем нашли - непостижимо. Но вот они решили - и все тут. Понаехали гости из Питера. В назначенный час погрузились все в дори (большая такая ладожская рыбацкая лодка с дизельным мотором, вмещает до 25-ти человек) и отправились на этот “дивный” остров. Далее все как положено: расстелили скатерть-самобранку и ну гулять. Гуляли, гуляли, все съели, все выпили, пора и на Валаам, под кров турбазы. Хватились лодки, а лодки нет! В радостной суете предвкушения забыли ошвартовать (привязать) лодку. Ее ветерком да течением и унесло за горизонт! Далее все как в кино. Идет вечером теплоход с Валаама на Ленинград, люди на борту смотрят: с острова, затерянного в Ладоге, им приветственно машут руками, тряпками какими-то, камни в воздух кидают, что-то кричат “радостное” (голосов не слышно) С. теплохода так же радостно помахали в ответ. Вахтенный штурман даже погудел этим Робинзонам приветственно. И теплоход ушел. Утром картина повторилась, только теплоход шел другой, из Ленинграда на Валаам. Вечером все повторяется. Туристы на палубах завидуют: вот отдыхают люди, везет же некоторым. А “некоторые” эти на острове, будь он неладен, голодные третьи сутки, протрезвевшие без опохмелки, промерзшие (ведь в открытой Ладоге, а там тепло не бывает даже в июле), ночуя, как воробьи на жердочках, на ступенях винтовой лестницы, ведущей на верх маячной башни. Костер развести не из чего - один камень. Переругавшиеся все со всеми... В отчаянии махали всем, что у них имелось, и на следующее утро. По теплоходы-то меняются. На них никому и невдомек, что на острове-то SOS, полный SOS! На турбазе никто и не хватился: гуляют люди, даже завидно! “Свадьба, она свадьба и есть: по-русски - дня три-четыре отдай - не греши празднику”. На четвертые сутки утром с того теплохода, что уходил в первый день, увидев махание это, докумекали: что-то там не так. Застопорили ход, мотобот спустили. Спасли незадачливых гуляк от голодной смерти, а молодых от развода. Ай да свадьба получилась, память на всю жизнь!

________________

Туризм, как и Восток, - “дело тонкое”. Всякий, соприкоснувшийся с ним, живет несколько в ином измерении, чем все остальные смертные. Здесь срабатывает принцип Станиславского, “публичное одиночество”. Ты всегда на строжайшем самоконтроле, ни единого лишнего слова, жеста, никаких посторонних мыслей. Стоит расслабиться, как тут же произойдет какая-нибудь нелепость. За примерами ходить не надо.

Одна наша коллега усмотрела в киоске на теплоходе красивую ткань по 2 руб. 80 коп. за метр. И перед экскурсией все кумекала про себя: на юбку взять на платье или сразу на гарнитур - и в уме считала, во что это ей обойдется. С этой неотвязной думой и повела группу. Результат не заставил себя ждать. Рассказывая о храме скита, мадам и брякни: “Высота храма два восемьдесят за метр”. После такого “ляпа” надо уезжать домой. А бывало и почище. Мой друг детства Гена Куцеро ведет группу, приводит ее на смотровую площадку на горе Елеон и начинает вещать. Одна туристка так уже достала его своими вопросами, что в голове у него сгусток неприязни, и вот он начинает повествование, а она в этот момент лезет к краю обрыва. (Мы всегда предупреждаем: “На скалы не лазить, к обрывам близко не подходить”.) И вылетает из Гены шедевр словесного творчества: “Валаамский мона... куда ты, мать твою - перемать, лезешь? - стырь был основан... и т. д.”. В слово “монастырь” ему удалось вставить очень выразительное словосочетание. Толпа в восторге, Гена в шоке. Или ещё: “Товарищи туристы, пред вашим взором пейзад Ивана Ивановича Шишкина”. Сообразив, что брякнул, сам давится со смеху, туристы в экстазе, рассказ дальше можно не продолжать! (Ненавязчивый вопрос: о чем думал за секунду до этого наш коллега?).

________________

В 1971 году произошло у нас ЧП. Признаюсь: единственный раз в жизни мы сразу всей компанией “надрались” перед экскурсией. Но, как ни странно, не были в этом впрямую повинны. А дело было так. В один из дней начала июня ожидали мы из Кижей теплоход “Т.Г. Шевченко”. По расписанию он должен был прийти к 9 утра и в 14.00 отчалить на Ленинград. Пришли с утра, как положено, на причал. Погода в районе архипелага ясная, солнечная. Теплохода нет. Потянулись часы ожидания. Часов в 12 оставили на причале “смотрового” и ушли на Воскресенский скит. Радиосвязи тогда с теплоходами не существовало. Созвониться с диспетчерскими службами на материке можно было тоже только мечтать. К 14-ти часам вновь явились на причал. Тишина. Посидели в молчании, покурили. Еле слышно плескалась Ладога в камнях у причала, прохладный ветерок с озера слегка шевелил листву кленов, в траве что-то постректывало, шуршало, возилось, муравьи тонкой струйкой неслышно топали через дорогу, покачивались на водной ряби чайки. Благостным было состояние в природе и наше настроение. Олег встал, потянулся и. ни к кому вроде не обращаясь, стоя к нам спиной, пробормотал: “Не послать ли нам гонца за бутылочкой винца!” Гена Куцеро с живостью подхватил: “Руки зябнут, ноги зябнут, не пора ли нам дерябнуть?” Женька Лукашевский с прямотой славянина тоже внес свою лепту: “А что, взалкаем, братие?!” Все эти, с позволения сказать, предложения были направлены Равилю. Он тогда был у нас старшим, Равиль ехидно отмалчивался. Не удержался и я: “Не пьешь вина - засохнет ум, под старость ничего не вспомнишь”.

Наконец Раф не выдержал: “Ладно, черт с вами, все равно “Шевченко” стоит на Глухом озере”. Это был пароль, сигнал к атаке! Ура! Мы рванули к “Анкасаари”. Тут нужно пояснить, что это был за пароль и что такое “Анкасаари”. Глухое, или Лещовое, озеро - это неглубокое, длиной около полутора километров внутреннее озеро на острове, с Ладогой соединено каналом шириной 5 метров и глубиной в полметра. Сообщить, что теплоход стоит на Глухом. значило объявить о том, что теплохода сегодня нет и не будет и, следовательно, все свободны. “Анкасаари” - так мы называли небольшое кафе на берегу. Потому что буфетчицу звали Анна Ивановна, а “саари” по-фински - остров. Кафе это было островком гостеприимства и вкусности. Там подавали не только яичницу с ветчиной, но и жареного сига, и ряпушку, томленую в молоке по-карельски, и пироги с брусникой, да много чего еще. Водилось, конечно, и спиртное, причем в больших количествах. Взяли яичницы с ветчиной, салатики, кофе и, конечно, “это самое”. Предположили: раз теплохода не будет, то можно себе и позволить. Пировать надумали на природе. Расположились на травке, прямо перед кафе. Благо народу никого, никому глаза не мозолим. (Заезд на турбазу только завтра.) Начав это дело в “легком жанре”, через час уже “гудели” напропалую. А еще через час от стихов и анекдотов перешли уже к “ты меня уважаешь?”.

И тут - о ужас! Из-за островов в бухту вошел “Шевченко” и протяжным гудком призвал нас на рабочую тропу. Такого кошмара мы не ожидали. Не сказать, чтоб мы особенно протрезвели от шока, но тем не менее встали. Раф приказал: “Жак, Олег, Фруктоза - за мной, остальным исчезнуть”, - и мы довольно твердо направились к причалу. Ну, а дальнейшее уже в основном по рассказам очевидцев. Вова Фруктов подвел группу к калитке скита, долго стоял молча, мучительно соображая, что же делать дальше, и, наконец, набравшись мужества, изрек: “Товарищи, я очень пьян, идите, пожалуйста, вон к тому экскурсоводу”, - и ушел. Далее - цитата из жалобы туристов: “Но тот, которого он нам показал, оказался еще пьянее, он не смог прислониться к елке и упал в крапиву”. “Вторым” был Равиль, он потом поделился: “Думаю, дойду до большой елки напротив лестницы, на нее облокочусь спиной, главное - не шататься, и уж тогда что-нибудь, да расскажу. Но елку я спиной не нашел и скатился кубарем под уклон, прямо в крапиву”. Рыжий - самый хитрый: смылся, оказывается, не доходя до причала, в кусты и там отсиживался, пока все не уйдут на экскурсии. Толпу в 160 человек пришлось вести мне одному. Волею природы я оказался покрепче прочих. Экскурсию я провел. Но скандал был невообразимый!

Через день на “Алтае” появился на острове директор бюро Леонид Михайлович Лейбошиц. Мы предстали на правеж. За такое деяние тогда выгоняли с работы без разговоров, он бы нас и выставил до конца сезона. Но нас не кем было быстро заменить. А теплоходы ежедневно. Надо признать, что каялись мы истово и совершенно искренно. Суд был краток: “Кто все-таки провел экскурсию?” - ответом ему было: “Жак!”. “Так... тебе благодарность, остальным по строгому выговору. И если повторится...” Мы заверили, “что никогда и ни за что”. И действительно, подобного более не повторилось никогда. На досуге бывало, на работе - “табу”.