 |
 |
И вот так и хочется думать – всегда тепло, идёшь ли ты с ней или нет... Не важно. Просто тепло, и рядом, и осень, и любовь... Совсем не важно – кто. Совсем не важно – куда. Лёгкие шаги в темноте и дождь, и любовь... Лёгкие, тихие звуки клавиш, лёгкие, тихие капли по лицам и рукам, лёгкие и радостные мысли, и дорога такая длинная и такая лёгкая, снежинки ложатся на плечи, снежинки присаживаются на ресницы, тёплый ветер с запада.., длинные чёрные волны с запада... Как вдруг вспомнилось... Спокойной ночи... Ветер, такой тёплый и влажный, западный ветер, пришедший вечером со снежинками и длинными густыми волнами в чёрной ночной Ладоге, ближе к утру переменился на северный, но не меньшей силы и с таким снегопадом, что пройдёт всего несколько часов, как не только остров будет отрезан от материка, но и скиты останутся без связи с главной монастырской усадьбой. И так красиво... И гудит печь, затопленная с самого утра. И треск сгорающих поленьев, радует больше, чем треск стылых стволов в декабрьский.., январский.., февральский – мороз. А потом была большая прогулка. Большая не по расстоянию, не по времени.., но такая наполненная. И где-то в тот момент (мне нравится так думать) когда из-за воя ветра и грохота волн не удалось услышать, как звонил телефон, я вспомнил строки из твоих первых писем (придя домой мне даже удалось найти их в первоисточнике) – "Я скажу тебе.., но и я уже много лет ощущаю себя на берегу северного моря. И уже нельзя сказать точно, сон ли то был, или воспоминание о другом времени, или мечта о чем-то грядущем...".
Несколько метров.., можно привстать на колени, можно достать камеру, можно поднести её к лицу.., но снимать? Если не прижимать глаз плотно к окуляру – снег забивается в щёлочку и мы только моргаем; что же, вдавимся в наглазник – ха-ха!, через долю секунды стекло запотеет. Ну и пускай – там что-то мерцает, в недрах Пентакса.., а-а-а.., это индикация фокусировки, на что?, куда?, вот проявим и посмотрим. Не сменить ли объектив? Нет, не получится – пальцы не способны на что-то больше, чем только нажать на кнопку (хорошо, что экспозиция была поставлена раньше...). И кофр, этот замечательный кофр, который не пропустил в себя воду из полыньи, окажется не способен устоять против снежной пыли, которая – ВЕЗДЕ. Пойдём дальше? Пойдём туда, где волны ещё больше? Где творится что-то чему нет слов? Да! Да! Да!.. Увы, за снежной круговертью мы не увидели, что там маленький проливчик, что там не пройти, что только догадываться и остаётся, как перелетает водяная пена, смешавшись со снежной крупой через скрытый от нас восточный мыс последнего перед открытой Ладогой островка... Только клубы, и космы, и тени, и догадки... Только шторм, только маленький кусочек земли и бесконечное северное море... А потом тихий зимний лес, потом неспешно идти обратной дорогой. Смеркается. И в какой-то миг, где-то на полпути до гостиницы, внезапно понять, что нельзя вот так, без паузы, просто взять и вернуться. И сделать несколько шагов назад, туда, где было уголком глаза примечено подходящее бревно, снять с головы шапочку, сесть на неё, закурить и молча, бездумно, смотреть на контуры сосен... Темнеет быстро и зябкость быстро пробирается под куртку, под свитер, под рубашку; но если представить, что это не холод, а совсем наоборот – тепло из протопленной печи, то так и происходит. И только спустя ещё одну сигарету встать и уйти. Электричества нет. Нет горячего чая. Но есть тёплая печь и можно стоять у неё, прижавшись щекой к побелённой стене и не боясь испачкаться – разве можно испачкаться теплом? А всё другое потом смоется. Тепло... Но, но, но... Но хочется идти и узнать – а как это будет настоящей ночью? Дела.., хозяйство... Схватили и говорят: "Постой, постой, на сегодня всё.., и подожди!, ты слышишь?, ты слышишь!? – ветер гудит в печных трубах, ветер позвякивает оконными стёклами, ветер всё ещё танцует в обнимку с волнами, ох!, как они славно танцуют.., завтра, через неделю, через месяц, в следующей жизни... мы ещё и ещё будем узнавать тайны северных морей". Сегодня я так хорошо ощущаю это – писать о чём-то другом (после вчерашнего путешествия) не легко. Разве только о том, что чувство приобщённости к истинной жизни, обостряющееся в такие минуты заставляет, даёт возможность, предлагает – яснее увидеть, что в жизни так много чудесного. Что нет трудностей и неудобств. И, действительно, ну что за печаль, когда нет электричества, когда нет тех удобств, к которым привык в городе? Ведь зачем они мне, если выпало счастье быть приобщённым к ТАКИМ событиям? Когда мощь бурана и холодного ветра – наполняет энергией и согревает. Когда приходит понимание, что я иду туда не ради того, чтобы послушать, как щёлкает затвор, но только ради шанса раствориться и стать частичкой.
О, да! Столь низкое качество фотографий, как на двух последних плёнках, оно именно от того, что снимались они, всё-таки (хотя мне и казалось, что – нет) по этому принципу – "Это Надо Зафиксировать". И только те три-четыре кадра, за которые мне не стыдно, родились в минуты истинного восторга увиденным, в те минуты, когда было жаль тратить время, жаль было отвлекаться от творящегося вокруг на какие-то там размышления – а как это, а как то..? Вдруг стало легко, вдруг подумалось – "да брось ты унывать, ведь умеешь.., а то, что две плёнки можно смело выбрасывать – это, всего лишь, какое-то помрачение, сизый дым, морок. Он развеется, главное не держать в голове всякую ерунду типа – "редчайший шанс, единственная возможность" – потому что, даже если и так, то тем более не стоит тратить время, отвлекаться на то, что всё-равно не способно передать полностью...". И как только это пришло, так сразу же, как по волшебству – захотелось просто снимать. И тут же – такой день. Но не ради съёмки был я там. Вот так, немного запутанно, но, надеюсь, что ты поймёшь меня. Ради этого чувства, когда ветер и ты – равные противники, нет, не противники – разве можно назвать противниками двух щенят, сцепившихся в дружеской схватке..? Слишком много романтики? Пожалуй, да. Но если бы были крылья, то представляешь, какие стремительные пируэты можно было бы выписывать над самыми гребнями волн, пронзая водяную пыль и снежные заряды? Скользить над каменными плато, взмывать над соснами? Летучей мышью промелькнуть в еловом буреломе? Прочертить краем крыла тонкую борозду в сугробе? И подняться так высоко, чтобы ни земли, ни воды.., только полёт в бесконечном белом пространстве... И те несколько минут, когда я сидел немного оглохший (не ушами, как-то внутри) в полном одиночестве, в зимнем лесу, в наступающей темноте... Право, я не знаю, что было пронзительнее – берег или лес...
Но можно и не так, можно рассказать иначе, например:
Во льдах Сортавальских шхер вот уже почти неделю пробивается к открытой воде Ладожского озера судно. Судно, загруженное продуктами для архипелага, отброшенного от мира, и каждое утро двадцать восемь героев-пассажиров понуро приходят к пристани, чтобы узнать – за прошедшие сутки "Авангард" пробил триста – двести – сто метров.., обнадёживающая информация, не правда ли?, с учётом того, что пройти надо десять с лишним километров. В неотапливаемых трюмах промерзают овощи и вот-вот начнут лопаться бутылки с винами и новогодним шампанским (ведь температура в Сортавале – по ночам – подползает к тридцати градусам.., а по первому каналу TV диктор рассказывает о лёгком морозце.., и видишь – тут вполне можно поговорить о Ладоге как о Гольфстриме; у нас ниже двенадцати не случалось; при этом, не смотря на открытую воду, окружающую остров до самого горизонта, нет ощущения сырости, хотя, возможно, это наша Петербургская привычка) а у меня – тепло, и единственное, что чуть-чуть мешает – это кусочек сосновой смолы на пальце, прилипающий к клавишам – след полена, догорающего в печи; ну что же – эта"беда" так легко поправима... И вот эти самые пассажиры опять разбредаются по гостиницам и знакомым... И тут разносится слух, что с Валаама к границе льдов идёт совсем маленький пароходик. Начинается гонка к тому району, где он пристанет – на такси, на рейсовых автобусах, на попутках.., с рюкзаками, мешками, коробками (а мне представляется что-то вроде того, как это описывал Джек Лондон – гонки на упряжках к новому месторождению золота). Кораблик останавливается в километре от берега, пешком по льду, бегом по льду – возьмите, возьмите, возьмите меня, меня-я-я-я! Но мест – только десять... И за два часа, что "Как Его Там Зовут" (судёнышко здесь почти и не знают по его имени, говорят просто – "Васька Фокин уйдёт тогда-то..."; В.Фокин – так зовут капитана) простоит у кромки льда – он успеет так вмёрзнуть, что понадобится ещё час только для того, чтобы суметь отойти от "причала" – Ладога... Декабрь, 2002 год.  Ночью выпал снег. Такой крупный,пушистый, лёгкий, белый, розовый. И уже можно спрямлять путь по льду, можно идти по ровной-ровной-ровной равнине. И я пошёл. И пришёл – к старой, полуразрушенной лодке. И неспеша перебираешь ногами, снег как пух, его словно и нет, только ботинок что-то не видать. И солнце за облаком. Но от другого облака – в стороне противоположной – отражается свет и мягкие тени тянутся к солнцу. И совсем тихо-тихо. Ветра нет. Только очень медленно ползут облака. А лодка... Вдруг. Совсем неожиданно. Не знаю и от чего. Я представил те, что спят сейчас в Калгановке. Под снегом. В тишине. В ожидании лета. И лодки спят... А я чувствую ветер в руках, солнце в небе, тёплую воду вокруг... И так хорошо на сердце. Так славно. А вчера меня "вербанули" сходить поработать на какой-то скит – колоть дрова. Обещали накормить обедом и дать несколько банок рыбных консервов. Монахи радостно потирают руки от того, что нашли практически дармовую рабочую силу. Я занимаюсь тем же – мне дают возможность "тряхнуть стариной" (когда-то это дело мне очень нравилось, помнишь, в золотистом от радостей детстве?) и ничего за это не просят. Путники. Неторопливым шагом, по зимней дороге, в зимнем лесу. Женщина, ведущая меня к месту работы, идущая работать вместе со мной (или это я иду с ней?) рассказывает и показывает.., вместе с нами бегут две её собаки... Вот опушка леса, где часто бывают лоси – и собаки останавливаются, и несколько минут смотрят в сторону леса, в ожидании своих друзей (одна из них как-то даже тихо заскулила – так говорит Мария Васильевна – когда их не было несколько дней) обождав немного Черныш начинает пробираться по брюхо в снегу туда, где угадываются лосиные следы; зароется носом, всей головой в снег, что-то там повынюхивает и весело скачет назад (как заяц – высоко подпрыгивая). Вот дубовая аллея и: "Смотри, Антон – как берёза стала похожа на дубы"; действительно – ветви такой формы, какая у её соседей, и совсем-совсем не берёзовая (а я.., сколько раз уже проходил по этой дороге да не замечал...). Вот сосна – говорят, что ей почти пятьсот лет; и правда – даже вдвоём её будет не обхватить.., но совсем крепкая, будет ещё жить и жить... Всё тихо, всё спокойно, всё блёкло-усыпляюще.., идти и идти. Но вот и скит. Всесвятский в местном произношении, на самом деле – скит Всех Святых. Социолог. Как вы думаете, какой национальности отец-эконом на этом скиту? Разумеется – армянин :-). Трудники. Ну тут что рассказывать – только давно забытая радость простого физического труда, лёгкий морозец, куртка скинута на снег, руки горят... И, всё-равно, тишина; стоит остановиться на минутку она тут же обволакивает и ласкает. Дышится так глубоко и так легко. Запах опилок, мокрых рукавиц и, если принюхаться – холодного металла колуна... Тело поёт, душа подпевает, в такт незамысловатой мелодии постукивают разлетающиеся чурки... Всё тихо, всё спокойно. Три удара колокола – пора трапезничать. Сотрапезники. И вот начинается то, что приводит в состояние душевного дискомфорта, порождаемого неприятием происходящего; к тому же – не в первый раз. Хорошо, по старинному уставу скита, женщин на его территорию не допускают. Устав есть устав. Но ведь всегда существовали привратницкие (она есть и здесь, только заброшенная и холодная) где и привечались "лица противоположного полу". А так – из трапезной подают поднос с нехитрой снедью (и ещё хоть с той же, что едят сами скитские – в отличие от монастыря, где монашеская и трудницкая трапезные разделены, и не только помещениями, но и снедью; а когда-то сами игумены вкушали тоже, что и простой люд, миряне). Мне предлагают есть в тёплой трапезной, но я отказываюсь и сижу с М.В. с холодном сарае, на стылых чурбанах, за кривым стылым столом. Плевать – мне-то так, случайно, разово. А вот женщины острова, вынужденные наниматься на такие работы (бред, здоровенные монахи занимаются молениями и выращиванием морковочки, а дрова попилить, поколоть, поносить – на то миряне сгодятся) получающие за эту работу только едой (нельзя сказать, что совсем уж обижают, но...) не могут даже нормально пообедать – средств у скита на восстановление привратницкой нет (да причём здесь средства?, уважения к тем, кто за оградой нет). Но когда же уважать? "Спасением души заниматься надо..." (так мне ответил на осторожно сформулированный вопрос, послушник, занятый у них на кухне). Так что на поговорку "в чужой монастырь со своим уставом не ходят" я реагирую так – ну и не пойду больше. Обед съеден, собаки накормлены – еды давали в расчёте и на них – взять кружечку чаю, да выйти на улицу. А там – всё так же тихо, всё так же спокойно. И не хочется смотреть на ограду скита? Пожалуйста, отвернись.., вон, погляди, какая красота кругом...  Путник. Работа завершена. Мария Васильевна предлагает прийти завтра. Не знаю. Не хочу участвовать в этом фарсе. А Мария Васильевна с таким пиететом рассказывает мне о монастырской жизни и подвижничестве братии... "Не хочу ли я пойти в послушники?" – "Да нет, Мария Васильевна, нет.". Я отдаю ей топор и рукавицы и иду по неторной тропе к Ладоге. Там – одиночество, там – свобода... Всё тихо, всё спокойно, и такая красота кругом... "И за окном светит солнце, но прогулка под большим-большим вопросом, от того, что ветер, северный ветер, слишком недружелюбен. Ладно, посмотрим...". Ну да, как же... Когда за окном такое небо... Я много разных чудес ожидал от своей валаамской жизни, но, как это часто бывает, наши представления о чудесах основываются только на нашем же опыте, а он ни как не мог подсказать, что столько красивого неба будет вечерами, столько нежных и не зимних облаков станет пролетать, проноситься, проплывать над островом, что столько смешений цветов от их света на снегу... Тихо стою, широко раскрыв глаза и жду тебя – как бы ты смогла передать эти нежные краски. Да, не усидел. Пошёл, хотя ветер и правда – суров, резок, минутами даже жесток. Ну и ничего – несколько минут и вот уже в лесу, и там почти тихо, и редкие слегка золотистые облака несутся в вышине (нет, "в вышине" – это только штамп; на самом деле – так низко над лесом...) и вот самое чудесное в этой прогулке – ветер срывает с ветвей снежные комья, они летят вниз, они разбиваются о ветви, они превращаются в маленькие облачка того же оттенка, что и настоящие небесные и тогда кажется, что и между деревьев скользят, скользят, скользят прямо к земле – облака, не снег. Облачная круговерть. Хоровод. Вечный танец. А там, за лесом, уже слышна иная, но столь же вечная и прекрасная песня – волны бьются о южный берег Валаама. И я поспешаю по зимней дороге.
Вот так, разговаривая с северным ветром, полновластным хозяином и этого – южного – берега, осторожно пробираемся к самому-самому краю земли, где волны разбиваются о камни, где волны взлетают в последнем салюте, сверкая каплями в лучах закатного солнца. И несколько минут стою и смотрю – куда ещё можно встать, а куда уже нет. И, наконец-то, место выбрано. А теперь, послушай – "Щёлк", "щёлк..." (это фотик) И ещё, послушай – "Бу-у-у-у-х-х-х-х!" (это волна разбивается где-то под ногами) И ещё раз, послушай – "Бу-у-у-у-х-х-х-х!" (это другая волна разбивается где-то под ногами) И вот, странный звук, неожиданный звук, ох!, какой вполне понятный звук – "Х-х-х-х-х-ш-ш-ш-ш..." (ох!, да только что теперь толку охать, теперь только голову поглубже в плечи, камеру.., нет.., ничего не успеть..!) Ох! Ах! Ух! Ух ты! У-у-у-х, как здорово! Ну когда ещё будет такое!? Ну когда и где ещё такое приключение!? На скользких камнях, у самой кромки земли быть облитым с ног до головы ледяной водой? А камера... Ну что же, вот и посмотрим теперь – какова правда, насколько она действительно водонепроницаема; секунды – долгие секунды, бесконечные секунды – одна, две, три... пробыть в плотной воздушно-водяной взвеси... А потом, тут же, начать покрываться льдом, как и куртка, как и шапочка (теперь уже, пожалуй, и не шапочка, а крепкий шлем). И только что и можно – непослушными пальцами вынуть питание и быстрым-быстрым шагом по тропинке, к дому, к теплу... А за спиной, за спиной такой закат, такие отблески на снегу, так блестит укатанная до льда дорога среди тёмного леса, отражая розовые, золотые,зеленоватые, голубоватые, ещё какие-то – краски. Но нет, риск слишком велик, дать питание в возможно промокшие микросхемы. Ладно. Просто постараемся запомнить... И горячий суп согреет, и горячий чай согреет, и тёплая печь согреет. А потом будет вечер и я слушаю «Das Schweigen»*... * [11.5 Mb] Валаам, октябрь-декабрь 2002 года. | ||||
Вот сижу и слушаю хорошую такую, грустную немецкую песню («Das Schweigen»)... Сижу, смотрю в сторону окна, ничего не делаю... Сижу, думаю – не послать ли мне её (песенку) послушать тебе: всего-то чуть меньше 10Mb... Сижу... Сейчас лягу. Позвонить тебе? Да вроде уже поздно... Ау! Ты спишь или нет? Ни фига не слышу... Вот как много-много лет назад шёл с девочкой в которую был влюблён под совершенно беспросветным дождём по Приморскому парку, без зонтов и в тёплый октябрь, и темно, и редкие фонари, и листья под ногами – как чёрные кляксы на чёрной бумаге асфальта, и всё промокло и тепло везде... 
И сегодня было самое настоящее северное море. Плоские чёрные камни с трепещущими на них белыми змеями позёмки; брызги – как туман – над гребнями волн; дробный перестук оледенелых снежинок по капюшону – с такой частотой, что он сливается в сплошной фон с едва различимыми паузами; бело-серая мгла несётся с севера на юг, открывая лишь несколько ближайших сот метров, да и то – только в сторону юга, а кто повернётся лицом к северу, тот не увидит ничего, потому что кристаллики льда врезаются в глаза и мы отворачиваем лицо от них, прячем в ладонях, ничего уже не чувствующих, смотрим туда, куда можно, с удивлением глядя на сосны, которые отчего-то не падают, не ломаются, не трещат; смотрим на травинки, кустики, кусты, мхи, ветви, обрастающие причудливой формы снеговыми одеяниями, оборачиваемся туда, откуда пришли пять минут назад и не видим уже наших следов в глубоком снегу между валунами; пытаемся сделать шаг, но куда там!, только встав на четвереньки можно ползти по покрытым тончайшим льдом плоским и чёрным плитам, а нам навстречу – снежные змеи; но мы ползём, ползём, ползём – на Север! 
Такой же, как и вон та сосна, что стоит и не ломается. Что мне все самые удачные снимки? Пустой звук. И когда понимание этого становится таким ясным, как вчера – тогда просто не думаешь о количестве кадров, не думаешь о композиции (мне показалось, что удалось сбросить весь багаж условностей и снимать так как хочется / и не снимать, когда не хочется/ не думать о том, что Это Надо Зафиксировать). 
Думая о красоте вокруг и о том, что счастье не столько в возможности передать это в снимках, сколько в самой радости быть здесь и видеть это. И вот – берег. И вот чёрные скалы. И везде лёд. На деревьях, на траве, на камнях.., только на воде – ни льдинки. И с каждым днём, с каждым морозным днём это кажется всё более и более нереальным, как-будто неправильный рисунок ребёнка. И внутри как-то чуть-чуть неуютно от этой неправильности. Чёрные скалы, грязновато-желтый лёд, бесцветное небо с изумительных цветов редкими облаками и синяя вода с белыми валами пены; и вот ветер сбивает с ног и вот ветер приговаривает прямо в ухо – "Привет, привет, что-то давненько тебя не было здесь... На, посмотри, чего я тут сотворил за эти недели!" – "Здравствуй, здравствуй, ветер! И я рад видеть тебя! И твои чудеса – действительно чудесны...".