 |
 |
Нет меня, нет никого... Есть только волны, чайки и ветер. И мысли о самых близких мне людях подобны облакам, но не тем, что, как принято считать, омрачают безоблачное состояние души, но другим – тем, что плывут над мною с сияющими краями и взгляда от которых не отвести. Запомнить и сохранить – это состояние души... "Вы не торопитесь?" – спросил меня в Кузнечном мужчина, который вместе с семьёй ехал туда же куда и я (к берегу Ладоги) – "А то моей жене надо бы ещё заехать в магазин...".
Вчера казалось, что сил не будет даже поставить палатку. Впрочем, горячий и крепкий чай после купания сделал своё дело и была прогулка по острову на закате, съёмка «макрушки» в контре… А потом проснулся и опять светит солнышко, и опять лицо обдувает встречный ветер и я опять плыву, плыву в бухту Терву – одно из самых красивых мест на Северной Ладоге. Солнце, впрочем, быстро скрылось за серыми тучами и весь путь дул такой встречный ветер, что переход превратился в изнурительную и малоприятную работу, вымотавшую так, что добравшись до места и перекусив – уснул, а когда ближе к вечеру вылез из палатки, то увидел намёки на возможные разрывы в плотной облачности и, взяв кофр да штатив полез на гору.
Вот сижу в своей желтой рубахе, плыву в желтой рубахе, иду по лесу в желтой рубахе (может показаться немного смешной моя к ней привязанность, но дело в том, что в её цвете я вижу немного солнечного света, а в её покрое чуть-чуть от тех времён, когда солнце ещё не стало для людей просто звездой). Здесь – наверху – хорошо. Здесь ветер и безграничные дали, и тонкие травы, и нет даже следов присутствия человека, нет настолько, что докуренную сигарету я гашу и прячу в глубокую щель, дабы не испортить ощущения первозданности тому кто, быть может, поднимется сюда вслед за мной. Где-то около месяца назад, возвращаясь с работы тем путём каким я это делаю, если положительно никаких дел нет и нет усталости, я вдруг поймал себя на том, что крик чайки над Невой слился с криками её сестер, теми, что бесконечной музыкой звучат над шхерами. В ту минуту я окончательно решил, что не пропущу этот год. И нет больше ни одной причины откладывать начало путешествия и есть только две не позволить ему продолжиться до глубокой осени. Мёртвая зыбь, серое небо.., но нет, на самом деле нет ни неба, ни горизонта, ни воды; лёжа в байдарке за несколько сот метров от берега, ловишь себя на том, что становится немного жутко от этой невозможности определить своё место в этом безразмерном пространстве. И тогда – к берегу! И уже позднее, всё на том же острове, лакомясь малиной, по неосторожности разворошил гнездо земляных ос. Но здесь уже не было того неприятного ощущения что раньше. Только поиск возможных путей спасения бегством, а так – сперва застыл на несколько минут в полной неподвижности, затем, набравшись наглости, продолжил потихоньку поедать малину, потом мелкими шажками в сторону, в сторону, в сторонку и «пока-пока, осы…» (или это желтая рубашка /хи-хи/ обманула ос, быть может, они подумали, что я самый главный на свете Ос-ёл?).
На фоне уже почти ночного неба контур острова (нет, ещё не контур, ещё слегка выделяют рельеф склона светлые пятна мхов и лишайников на граните). Тишина… Сигарета тлеет в пальцах (едва ли два-три раза затянулся) курить не хочется, но светлое пятнышко огонька на её кончике и вьющийся лёгкий дымок придают уют одиночеству посреди бухты. Длинный красивый переход, фотоаппараты отдыхают в кофре, просто гребу, просто смотрю и думаю, что люди от того возвращаются в места ими любимые, что память всё-таки весьма ненадёжная штука. Да и то, правда, что за интерес был бы десятый, двадцатый, тридцатый раз проплывать по знакомым уже местам, если бы в голове всё хранилось запечатлённое с фотографической точностью? Потому и сидишь зимой, и думаешь: а не сплавать ли мне предстоящим летом в шхеры, вроде бы там было что-то интересное :-) ? Солнце, скрывавшееся вчера почти весь день, сегодня сияло во всю силу, окружив себя свитой самых разных облаков, и семь часов проведённых на воде не прошли даром – сгорели ноги. Потому за ужином, глядя на красивый закат, сказал себе самое твёрдое «нет!». Нет, не достану камеры; нет, не полезу в гору; нет, не стану рыскать, как волк, в поисках ракурсов, придумывать композиции, решать какие экспопары выставлять… Как-то неожиданно навалилась усталость и ноги болят. Но уверенность и решимость исчезли в тот же миг, как взгляд случайно упал на контуры травинок, фоном для которых не небо, но золотая вода. И исчезают усталость с ленью, и саднящая кожа – где она?, словно змея сменившая шкуру – туда, сюда, вверх, вниз.., травы, сухие деревья, облака, меняющие цвет и форму от минуты к минуте, блики на воде и искорки в душе… Прыг-прыг, скок-скок и опять дюжины кадров как нет. Я почти точно знаю, что многим несимпатичны «сухостойные» сюжеты, да и сам люблю золотисто-синие цвета и мягкие очертания; но что сделаешь, когда в природе всё красиво, всё уместно и непротиворечиво? И там, где кто-то увидит подобие членистоногих, мне чудится тайнопись ушедшей жизни, непонятная, как тайский иероглиф; непонятная, но богатая скрытым смыслом и чудесами ушедших времён. Но вот, как будто и всё. Всё, что видел – отснято. И тонкие травы, и старая корявая засохшая сосна, которая уже была такой пять лет назад, когда впервые забрался на эту гору (и сколько она уже стоит так крепко и непоколебимо, и сколько ей ещё суждено простоять?). И пора уже спускаться вниз. Там уже сумрак, там уже давно заварился и успел остыть чай, но ещё должны тлеть угли.., так и есть. Вот она и пришла – ночь. Уже совсем августовская, тёмная, тёплая, густая; совсем не майская – с её прозрачной и звонкой, холодной и хрупкой, как утренний ледок, тишиной. Мне не спится, впервые, пожалуй, за всё путешествие; мысли текут одна за другой, но не медлительно, а в другом, быстром темпе – должно быть дневное солнце ещё продолжает пылать, не остуженное купанием, не прикрытое опустившейся тьмой. Но, чу! Вот подул ветер, и зашумела листва, и громче и чаще забили в берег волны, и сейчас я скажу старую и банальную штуку, но от затёртости смысл и величие ёё не становятся меньше: идут века, проходят тысячелетия, где-то кипят страсти и трагедии, рождаются и гибнут страны и государства; перемалываемые этими колёсами чьи-то судьбы стираются в ничто, сказочные герои побеждают мнимых негодяев.., а здесь «печальней и медлительней империй» накрапывает дождь, вторят ему листья берёз и осин, едва слышен шум прибоя на открытых Ладоге берегах… А завтра, пусть и за тучами, опять взойдёт солнце и наступит ещё один день. И нет никого дела до сумятицы мира, исчезнувшего где-то в бесконечности, «и нет больше смерти, и мы вечны, пока это так». Ночь прошла и пришёл серый пасмурный день. Немного хозяйственных дел – постирушка и всякое такое (но какая здесь вода! – никогда в городе не случалось у меня таких мягких волос) и вот рубаха сушится под мелким дождиком, а я лежу в палатке и радуюсь такой погоде, потому что, наконец-то, не надо никуда плыть, подниматься в горы, разводить костры… Можно было бы почитать, да только единственное чтение это клинопись волокн на бортах палатки.
Но при всём своём несколько ироничном отношении к этим книгам – прочёл их с немалым удовольствием. Потому что там показываются те слои творчества Набокова (только возможные, только вероятные), которые остались мною непонятыми, незамеченными. И что с того, что иные из них лишь плод фантазии кретина? Так или иначе, но они обогатили моё собственное восприятие. Здесь мы приблизились к вопросу: что, всё-таки, представляет из себя законченное произведение искусства – то, что хотел сказать автор, то, что увидел в нём читатель (зритель, слушатель) то и другое одновременно? Да, вопрос не простой.., особенно для автора, и пойду-ка я лучше варить ладожскую кашу, а время подумать опять будет предостаточно – ведь почти половину дня проспал под шум дождя и, значит, впереди бессонная ночь. Странное дело – внизу, после дождя, при полном безветрии, в теплом глухом лесу я беззаботно собираю чернику в одних лишь тапках да штанах и комары совсем не досаждают, а здесь, на горе, на горе, где дует ветер и уже ощутима вечерняя прохлада они вьются и вьются вокруг, мешая неспешному процессу съёмки пейзажей и очередного протокольного автопортрета ;-). Вот сижу здесь над островами и протоками сам не знаю зачем. Тусклый закат, не предвещающий на завтра ничего хорошего (и пусть) уже миновал, уже сделаны несколько посредственных по настроению снимков, но мне всё не оторвать взгляда от далёких, почти у самого горизонта, островов, где я, наверное, никогда не побываю (глупый риск.., но как они манят!). Запах костра зовёт вниз, но там как-то обыденно и уже слишком привычно, здесь же – перед мною весь мир; и я стою над ним и нет ничего кроме далёких земель, и ветер играет волосами, и чайки летят ниже меня; серое небо, стальная вода, контуры островов у которых, конечно же, есть свои имена, но которые так же далёки, прекрасны и загадочны, как волшебные острова Земноморья... Завтра пятница.., а что мне до того? Только то, что немного больше станет моторок за островом и всё. Странно подумать, что в городе это слово «пятница» обладает каким-то смыслом. И вообще, как мне сейчас кажется, раньше люди жили почти только сегодняшним днём, да ещё чуть-чуть прошлым. А что можно было сказать о «завтра»? То, что завтра нужно было идти косить траву на лугах.., но утром они просыпались, а за окном бушевало ненастье. Вот и все планы. А говорить, что за летом будет осень, за осенью зима и тому подобные фразы – это едва ли можно назвать взглядом в будущее. Теперь же мы говорим: «такого-то числа будет то-то и то-то...» и подчиняемся этим словам словно магическим формулам, и строим нашу жизнь под них. Лучше это? Или хуже? Не о том разговор. Просто есть два течения времени и одно из них сильнее здесь, а другое – там. Как странно течёт здесь время, вернее оно совсем не течет, оно – другое. Здесь есть сегодня, а потом будет завтра (которое, на самом-то деле, такое же «сегодня»). Я подумал об этом, взглянув на часы в – на них уже почти девятое число. И это означает, что самолёт Валери уже готовится к полёту, что у кого-то будет много разных неотложных дел.., там идут часы, дни, недели. И идут по прямой. А здесь – нет. Здесь время не останавливается, но превращается в некое подобие круга, в волшебное кольцо; и попавшему в него трудно выйти обратно за пределы. Что ж. Сегодня 9-е. День рождения отца. И будет празднично-аскетичный ужин у очага: хлеб и чай, и вино, маслины... Любезный подарок – твой – и обычная трапеза превращается во что-то иное, связанное ассоциациями с книгами о странниках, кельтской (почему-то не испанской или греческой) музыкой, вересковых пустошах и (вот оно всё-таки появляется...) солнцем Португалии.
Как, в сущности, немного и нужно: простая и удобная одежда, немного еды, немного сухих дров и всё (ну разве только доставка плёнки и батареек). И тогда дни, недели, быть может и месяцы можно проводить в лабиринте островов, где есть всё остальное для счастья – далёкие острова, жаркий запах соснового леса посреди прохлады широкого пролива, изящный цветок в трещине прибрежного камня, бугристый ствол карликовой берёзы, след на воде, оставляемый крыльями взлетающей утки, отражение чайки... И я не знаю, сколько нужно бумаги и слов, чтобы описать всё это, и я не знаю, как описать всё это, чтобы спустя много лет увидеть это всё так, словно и не пролетели эти года, словно вновь сидишь и смотришь в тот же огонь. И пока этот огонь не погас, пока ещё не стало совсем темно, пока не съедена ещё последняя маслина, я расскажу о судьбе их косточек, посеянных на этом острове. Думаю, впрочем, что мы никогда не увидим оливковых деревьев среди скал. Сужу вот по чему: иные из косточек улеглись в самые теплые расщелины, другие улетели в воду (а рыбы так и норовили ими полакомиться), некоторые же попали в костёр. Большинство из последних сразу же исчезли в углях и пепле и об их дальнейшей истории я ничего не смогу поведать, а вот две или три штуки остались лежать на сучьях в самой середине огня. Сперва обуглились и сотлели те небольшие кусочки мякоти, что оставались на них, а после, спустя несколько минут, вокруг них появлялось пламя явно масляного характера, затем оно исчезало, а с косточкой больше ничего не происходило. Вообще. Видать крепость её необыкновенная. Теперь вспомним то, что со школьной скамьи известно каждому карельскому карелу: древесный жук есть прямой потомок жука-камнееда. Да, спору нет, нынче они помельчали и предпочитают питаться древесиной, преимущественно трухлявой (но и мы, если нам предложат выбор: замороженная картофелина или тарелка ароматного пюре, что мы выберем?) но гены!, гены-то остались (ведь то, что нынче называют шхерами – ни что иное как ходы, проеденные в начальном ровном и гладком каменном массиве предками древесных жуков). И ползёт такой жук, пребывающий ныне в неизбывной тоске по тем временам, когда славные родичи вершили свои грандиозные дела, да и встречает вдруг такой ароматный камушек... Щёлк.., и нет косточки, щёлк.., и нет другой... Так и не зацвела оливковая роща на острове Тимонсари, а могло бы случиться восьмое чудо света... (вот, вредно, всё-таки, читать Толкиена перед сном, особенно тем, кто слаб рассудком). И вот попутный ветерок слегка подталкивает в спину – домой, домой. И вот машина останавливается на обочине почти горного шоссе, чтобы забрать рюкзак и меня. И вот перестук вагонных колёс, и километровый столб «258», и неожиданный прощальный привет Ладоги – за окном вагона широкие заливы в окружение сопок; само озеро, впрочем, прячется где-то за ними. Что ж. До встречи, Ладога... Как чудесны эти полузаброшенные карельские железные дороги. То мрачная чащоба обступит поезд со всех сторон; то, вдруг, с одной встанет – двукратно выше вагона – скала, такая близкая, что протяни руку и коснешься неё и если бы не скорость, то можно было пересчитать все трещинки в ней, а с другой – заблестит под солнцем маленькое озерцо. И у него, должно быть, даже нет имени на карте, но для дремлющего в старой-старой плоскодонке рыбака, для старика, неторопливо едущего в телеге вдоль берега – оно родное. И очень нескоро таким же родным станет для меня Ладожское, если вообще такое может случиться. Или может? И я буду сидеть под парусом, как тот старик подле Путсари, и в глазах не останется и следа суеты? Через многие-многие годы… Предвечернее солнце мягко освещает всё вокруг.., голоса соседей звучат неразборчиво, словно плеск волн в ночи, перестук колёс – знакомый мотив – дарит привычное состояние мягкой неопределённости, спокойствия, светлой потерянности... Я еду домой. Кто-то, благосклонно взирающий на меня все эти дни, словно решил высыпать разом из своего доброго большого мешка все те радостные чувства и разные чудеса, что были припасены впрок. Такая славная поездка, такая красивая сказочная страна за окном... Вот и Кузнечное. Пересадка на электричку. Через несколько часов я выйду из метро на «Мужества» и проеду в последней «девятке» мимо знакомых окон. На этом, пожалуй, можно поставить точку. С.-Петербург, август 2002 |
Ну и вот. Так было вчера, а сегодня встречный ветер, и можно подумать, что я надеялся на что-то другое, а сегодня брызги летят в байдарку, в лицо.., тёплые брызги тёплой и ласковой воды и глаза скользят по настолько уже знакомым местам, что можно пройти по ним самой тёмной ночью и без карты.., по берегам, заливам и холмам ослепительно красивым в этот день – и правда, воздух редкостно чист и сух, и прозрачен. И вот, наконец, намеченный для первой стоянки остров, где всё остаётся точно таким же, как и в последнюю с ним встречу, как и в тот далёкий год, когда я впервые вступил на его берег; и эта неизменчивость дарит какую-то неожиданную радость ("радость" – вот то слово что, и в это хочется верить, будет сопровождать меня всё путешествие). 
Серое небо и серый день, но отснята целая плёнка (да и как не попытаться сфотографировать ромашки в прибрежных камнях – они не те, которыми я любовался в лугах под Лугой: суше, аскетичнее, севернее; лучше, хуже – всё не те слова, просто другие). Иван-Чай – любимый цветок – а за ним не зелёное море трав, но серая бесконечность Ладоги. Снималось ещё что-то – вот и нет ролика и что будет дальше я не знаю; быть может, легче – ведь большинство цветов уже отснято (да, отснято, но ведь выглянет солнце и захочется повторить, улучшить, сотворить «нетленку», хе-хе...). Да, не ожидал я как-то такого расхода плёнки (три ролика за три дня) и где они, блаженные времена, когда за весь переход от Питкяранты до Приозерска /за десять дней/ расходовалось от силы две катушки… И винить в этом можно только самого себя – ведь знал, что SIGMA у меня не простаивает, ведь знал, что в какой-то момент поменялся взгляд и стало больше замечаться деталей. 
Постепенно приблизился вечер. Вернулся к палатке, сварил и съел любимой августовской каши, где вместе с изюмом красуются своими ароматами все лесные ягоды, и улёгся в байдарку уже полностью вытащенную на берег. И – вот неожиданность – не надо даже быть на воде, достаточно плеска волн вблизи, неба и ветра, чтобы возникло полное ощущение, что куда-то плывёшь. И то ли под влиянием этой иллюзии, то ли оттого, что небо опять, как и вчера, понемногу проясняться, я опять спускаю байдарку на воду и отправляюсь на остров, где что-то, что есть на его вершине – это сказка, это – маленькая альпийская полянка. И приглушенный расстоянием лай собак, и редкие далёкие огни засыпающей деревни.., плёс.., тишина… 
Режимное освещение – и вверх по горе почти бегом (и как понимаешь после таких съемочных минут биатлонистов: руки дрожат, ноги трясутся, всё тело трясётся и хочется просто лечь в положение для «стрельбы лёжа», но не тут-то было, условия диктуют совсем другие позы – встать на цыпочки, повиснуть на одной руке словно какой-нибудь орангутан(г), снимай и не ной… Снимай, если не можешь не снимать. Не ной, а то сидел бы себе у костерка и был бы сонным и довольным. Нет, нет – выше, дальше, больше...! А выдержка 1/90 для Sigm'ы совсем как-то мало и даже штатив некуда поставить – обрыв; и только руки, и только ноги, и даже обувь снята, чтобы крепче зацепиться пальцами одной ноги, а другая спокойно так болтается над обрывом. Но – дальше, больше, выше! И уже жажда напомнила о себе (ведь чай, так и не выпитый, стынет где-то внизу) но кругом полно спелой уже брусники; и значит – щёлк, щёлк, щёлк. 
Вот теперь наступают часы полного одиночества и я люблю их. Часы, когда легко говорить правду самому себе, когда мысли ясны и ответы на вопросы приходят просто и тихо. Здесь нет места даже кусочку тёмного и мрачного настроения, хотя за тонкими стенами, над островом, над озером, над миром всё именно так – темно и мрачно, еле угадываемые тучи вкрадчиво ползут с Востока, редкие звёзды гаснут, печально плещет редкая волна… Но здесь, в палатке, негромко и весело звенят колокольчики правды, и лишь одно слегка омрачает пронзительную ясность и такую же радость – сознание того, что завтра будет новый день и новые иллюзии, и новые надежды будут вносить сумятицу и разброд. 
Порою с изумлением и с усмешкой посматриваю на стоящие в книжном шкафу два изрядной толщины тома, в которых собраны все наиболее значительные критические статьи о произведениях Набокова. Усмешку и удивление эти вызывает не то, что эти статьи писались и пишутся, но что в доброй их половине сквозит непоколебимая уверенность авторов в собственной правоте. (Представляю, как от души веселился / недоумевал / негодовал сам Набоков, читая прижизненную критику; надо заметить, что он практически никогда не вступал в полемику, разве, что вставляя особо нахальных и надоедливых критиков в последующие произведения, да так, что необходимо было очень близко знать литературный мир той поры, чтобы догадаться о ком идёт речь). 
Да и место здесь для этого дня как нельзя более подходящее: всего в паре километров отсюда находится деревня Лумиваара (и как-то я сидя вот почти таким же серым вечером слушал колокольный звон, плывущий в тумане между островов) где я впервые, пришедший сюда с отцом, увидел Ладогу. И пусть разочарование было настолько сильным, что я и поныне, вот почти уже тридцать лет спустя, помню его – ну как же, какие-то заросшие, невзрачные берега вдоль мутной водицы (и это по сравнению с маленькими хрустальными озёрами и золотистыми соснами вокруг них – там, где мы тогда жили) но всё-таки это было первое знакомство и состоялось оно только потому, что папа взял меня за руку и повёл сюда.